Он вытащил из кармана серую каскетку.

— Эта вещь принадлежит барону д'Отрею?

— Да, — сказала она, осмотрев каскетку. — Это старая каскетка, которую он давно не надевал. Она валялась где-то в чулане.

С какой рассеянной непосредственностью сделала она это признание! Признание столь грозное и изобличающее ее мужа! Но с другой стороны, не показывало ли такое чистосердечие, что и по другим вопросам она не лгала?

Расспросы консьержа полностью подтвердили слова госпожи д'Отрей. Барон действительно позвонил около одиннадцати вечера и ушел около шести утра. В течение ночи никто не приходил и не уходил из дома. В доме было всего три квартиры.

— Мог ли кто-нибудь другой помимо вас открыть дверь?

— Нет.

— А мадам д'Отрей выходит иногда по утрам?

— Никогда. Старая служанка делает все покупки. Она ходит по черной лестнице.

— Есть ли в доме телефон?

— Нет.

Виктор ушел, совершенно сбитый с толку, теряясь в противоречивых мыслях. По существу, каковы бы ни были обвинения против барона, нельзя было не считаться с алиби: в момент, когда совершилось преступление, он находился со своей женой.

Затем Виктор опросил всех работников вокзала. В ответ на его вопрос:

— Не садился ли сегодня утром барон д'Отрей на один из поездов?

Последовал единодушный и категоричный ответ:

— Нет.

Тогда как же он уехал из Гарта?

После полудня он собирал сведения о поведении барона д'Отрей среди его помощников, а также в аптеке и на почте. Одним из собеседников Виктора был сдававший д'Отрею квартиру Гюстав Жером, муниципальный советник, распри которого с бароном и баронессой развлекали местное общество.

Господин и госпожа Жером владели прекрасной виллой. Все говорило здесь о комфорте и богатстве. Пройдя в вестибюль после напрасных звонков, Виктор услышал шум ссоры, хлопанье дверями, нудное бормотанье мужчины и визгливый женский голос, кричавший:

— Ты пьяница! Да, ты, муниципальный советник, — пьяница. Что ты делал в Париже вчера вечером?